Истина 2.0

Эпоха Истины 2.0, как продолжение и развитие начавшейся в 2008 году эпохи Менеджмента 2.0 

Истина 2.0, как продолжение начавшейся в 2008 году эпохи Менеджмента 2.0 есть явление парадигмального уровня. Даже если принять во внимание, что следом за Менеджментом 2.0 тут же на слуху у всех оказался Маркетинг 2.0, в целом такое вот оригинальное применение компьютерного обозначения каких-то новых программных баз для обозначения чего-то нового в науке применяется пока исключительно в сфере бизнеса. Тем не менее, на наш взгляд, мы присутствуем при парадигмальном перевороте всех практически сфер познания Бытия. Если не закрывать глаза и трезво оценивать революционные процессы, происходящие практически во всех областях науки с появлением теории самоорганизации, с наступлением постнеклассической науки и, учитывая это, столь же честно посмотреть на общие начала всего того нового, что происходит в других способах познания Бытия, прежде всего, этическом и религиозном, то можно увидеть некий единый общий тренд. На наш взгляд, по ходу кровавых войн и революций в конце 20-ого века произошло, наконец, понимание единства всего Сущего, а не отъединённости, как это предлагалось на его (20-ого века) заре. России в этом кровавом экспериментаторстве досталась роль опытного полигона. Через нас прошло всё, что только могло пройти через историю одного народа за один век. Всё самое страшное и ужасное, что только можно было придумать больным воображением. И потому, наверное, известие, что больше никого не надо ненавидеть, что можно перестать ненавидеть ближнего, применяя "умный" термин "антагонистически", проникает в ум русского человека начала века 21-ого гораздо быстрее, чем в умы наших соседей по планете. Чемпионат мира по футболу, прошедший в России, в её 11 городах открыл всему миру реальную дружелюбность и открытость российского народа, удивившую и восхитившую многих. Оказалось, что мы действительно мирный народ и уже без бронепоезда. Мир открыл такую Россию, а мы заново открываем для себя мир, в котором есть другие миры, другие точки зрения на один и тот же вопрос, Другие крепко сваренные Истины, ожидающие такого же уважительного к ним отношения и есть просто Другие люди, которых можно и нужно принять, просто потому что они не Чужие, просто потому что Чужих на этой единой и маленькой планете Земля вовсе нет, а есть только мой жутко узкий взгляд на мир и Истину мою узкую в нём. Есть, как принято сегодня говорить, мой пузырь реальности, не соответствующий по базовым параметрам реальной реальности и потому требующий от меня реального занижения статуса моей реальности по отношению к реальной реальности… Но, тем не менее, есть и веками накопленное представление о исключительности той Истины, которой мы владеем совершенно исключительно от всего мира. Начиная с единственно верно открытой только нам православной Идеи и заканчивая Идеей Марксовой, опять же единственно верной и потому дававшей нам основания ненавидеть Чужих, не принимавших эту идейку. Где-то глубоко внутри сидит всё тот же надзиратель за Другими, которые не так поют, не так ходят, не так хороводы водят… Мы всё-таки  привыкли всех, кто хоть что-то не так видит как мы объявлять своими врагами, а лучше врагами великой Идеи и врагами народа, эту великую идею несущего в непросветлённый, погибающий во тьме  мир… Между тем, мир-то живёт, мир поучился на наших ошибках и сделал правильные выводы. Мир за редким исключением выработал толерантную модель принятия и соседства с Другими точками зрения и опасливо поглядывает в нашу сторону: «Ну как там они, эти русские, по-прежнему хотят нести нам свою великую и единственно верную Идею?».

Я долго подбирался к тому, чтобы разместить материалы журнала «Что есть Истина» на этом сайте. Я долго подбирался к тому, чтобы сам этот журнал, задуманный как офф-лайновый переместить в он-лайн. Я долго подбирался к тому, чтобы переименовать его, дать ему новое название, модифицированную версию «Что есть Истина 2.0». Я долго искал подтверждение своей догадке, что парадигмальное изменение модели мышления, проникшее в Менеджмент, проникает сегодня во все без исключения сферы человеческого познания.                                                              И, наконец, я сам очень долго подбирался к своей собственной версии Истины 2.0, допускающей, наконец, в мою жизнь, иные точки зрения на любые вопросы современности и Бытия. И смело принимающей на этой основе Другого человека, как себя. А, как известно, где нет принятия инаковости, там не Любви вовсе. Для такой перемены надо было немного пострадать и много чего оставить своего и сильно измениться, как об этом хорошо написал Анутан де Сент Экзюпери: «а позади, словно сотня змеиных выползок, сотня моих былых «я». И меня сегодня меньше возмущают Другие Истины, столь же крепко сваренные, как моя. Наоборот, мне становится интересно с ними знакомиться, встречаться и… обогащаться, находя в них то, чего не достаёт моей Истине. Я сам совсем немного, но понял Закон Дополнительности, провозглашающий, что 2 встречающиеся и при этом разные открытые системы встречаются не для войны на уничтожение, а для дополнения друг друга в Любви, как дополняют друг друга в браке совершенно разные мужчина и женщина, становясь со временем единым целым…

Я также долго, мучительно долго искал выражения моим поискам или сильного выразительного символа этих поисков. Искал практически во всех 4-х способах познания мира: искал в научном, искал в религиозном, искал в этическом… НО, как этого совсем не ожидалось, нашёл… в эстетическом. Да, признаю теперь сам: о Любви могут говорить только поэты. Истина Любви открывается только писателям, поэтам и художникам. И с этим приходиться смириться всем остальным изучающим Истину. И на этот раз, как всегда в нужный час и в нужное время я нашёл где-то на завалинке своего компа, в старых закачках энной давности вот эту статью Татьяны Казариновой, лингвиста и литературного  критика. Нашёл, прочитал и… а-бал-дел!!!, - извиняюсь за мой французский… Русский Писатель, исписавший тонну бумаги и русский Критик, всё это прочитавшая и понявшая и изложившая квинтэссенцию написанного Писателем на каких-то 7 страницах формата А-4!?!... Опять Мужчина, творивший, и Женщина, его понявшая,  2 интеллигента российской действительности 20-ого века объяснили на пальцах всё то, что я так долго и мучительно искал, что ускользало от меня в самый последний момент, когда я вот-вот должен был уже ЭТО увидеть… Низкий им поклон и… читайте теперь Вы про самих себя, о самих себе, узнавайте, смейтесь. Мы с женой смеялись долго. Честно. Читайте люди русские и смотрите в зеркало. И давайте помнить вместе, что не самое трудное найти в доме зеркало, хоть у нас с Вами на это ушёл весь 20-ый век, самое трудное в веке 21-ом принять лица необщее выражение. Своё. И… поправить-таки  лицо перед выходом на-люди: «Будьте же исполнители слова, а не слышатели только, обманывающие самих себя. Ибо, кто слушает слово и не исполняет, тот подобен человеку, рассматривающему природные черты лица своего в зеркале: он посмотрел на себя, отошел и тотчас забыл, каков он. Но кто вникнет в закон совершенный, [закон] свободы, и пребудет в нем, тот, будучи не слушателем забывчивым, но исполнителем дела, блажен будет в своем действии. (Иак.1:22-26) Итак вот она сама эта статья и вотн сама загадочная русская душа, разрывающаяся между великим и приземлённым, небесным и земным, святым и грешным. Бинарное сознание, бинарная душа.

 
 

БИНАРНАЯ КУЛЬТУРА И РАЗОРВАННОЕ СОЗНАНИЕ

© Т. В. Казарина
Казарина Татьяна Викторовна, доктор филологических наук профессор кафедры русской и зарубежной литературы. Самарский государственный университет kazarinatv@bk. Ru

Статья посвящена теме разорванного сознания как интегративной составляющей всего творчества Дмитрия Пригова. Эта особенность авторского мышления возводится к представлениям о бинарности русской культуры как её фундаментальном свойстве.

Ключевые слова: концептуализм, разорванное сознание, комическое, патетическое, бинарность культуры.

Период славы Дмитрия Пригова был долгим, его смерть вызвала очередной вал литературоведческих статей. Лучшие собраны в книге «Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов». Многое в ней наверняка польстило бы Пригову: о нём говорят как о «новом Данте"[1], называют «лучшим и талантливейшим поэтом постсоветской эпохи"[2]. Но в эти отзывы, совсем по-приговски, подмешана ирония, ведь цитата из Сталина, конечно же, придаёт хвалебному отклику некую двусмысленность. И, значит, по-прежнему важно разобраться, в чём же на самом деле состоял индивидуальный вклад Пригова в русскую литературу.
Это удаётся плохо: мешает фантастический объём написанного Приговым (36 тыс. произведений — абсолютный рекорд!), авторская переменчивость — постоянная смена творческих стратегий и, наконец, «универсальная конвертируемость» всего в приговском художественном мире: здесь «временные отрезки можно считать в температурных величинах, посещение музеев в ресторанных ценах, национальности — в возрастных показателях"[3]. Кажется, здесь всё может обернуться чем угодно и ничего устойчивого нет. Именно поэтому понять Пригова — значит определить вектор его художественных усилий, найти нечто постоянное среди многих переменных.
Для решения этой задачи стоит обратить внимание на то, что Пришв всегда сохранял верность однажды найденной литературной маске: его неизменным персонажем был Дмитрий Александрович Пригов — маленький человек с большими претензиями, писатель-графоман, убеждённый в своей мессианской роли. И этот жалкий герой, многократно осмеянный и разоблачённый, оставался нужен своему автору, был для Пригова «вечной находкой».
По-видимому, его ценность заключалась в том, что это был структурный коррелят советской (а затем и русской) души. «Многодумное бессознательное"[4] — назвал это «вещающее нечто» Михаил Эпштейн. Образ Дмитрия Александровича Пригова биполярен, принципиально раздвоен. Один его полюс — эмоциональное «я», восторженно, гневно или удивлённо откликающееся на внешние события, другой — «я» рассуждающее: оно пытается дать происходящему истолкование, перевести эмоциональное переживание в рациональную форму. Вариантами той же смысловой оппозиции становятся у Пригова провинциальное/столичное, народное/интеллигентское, органическое/инженерно-техническое, модернистское/постмодернистское, и т.п.
Неизменным остаётся то, что во всех этих случаях между полюсами нет единого смыслового пространства. У Дмитрия Александровича Пригова ум с сердцем не в ладу: его главные качества оглупляют, нейтрализуют друг друга и сводят к нулю результаты самой бурной активности. В его монологах чувства и рассуждения неизменно сталкиваются катастрофически, лоб в лоб. В лучшем случае это приводит к конфузу. Например:             

Урожай повысится,
Больше будет хлеба,
Больше будет времени Говорить про небо…
Больше будет времени Говорить про небо —
Урожай понизится,
Меньше будет хлеба[5].
Здесь эмоции и логика движутся в противоположных направлениях: чувства выстраивают картину утопическую, разум — апокалипсическую.

При этом они не ищут согласия и компромисса, не корректируют друг друга — они ставят друг друга в тупик:
Разум может напоминать о долге, чувства — отклонять эти требования:
Вот я, предположим, обычный поэт,                                                             

А тут вот по прихоти русской судьбы                                             

Приходится совестью нации быть,                                                                       

А как ею быть, коли совести нет.                                                                    

Стихи, скажем, есть, а вот совести — нет                                                               

Как тут быть?[6]

В таком поединке нет победителя: любая из ипостасей образа профанирует другую. Отношения двух «я» напоминают дуэт цирковых клоунов: каждый помогает увидеть смешное в напарнике. Дистанция между ними — пространство комического, где та и другая сторона подсвечивается самым невыигрышным образом, «барахтается» в чужом для неё контексте: чувства в присутствии разума начинают выглядеть глупыми, рассуждения — на фоне эмоций — кажутся сухими и догматическими. А громогласность, патетичность, с которой каждое из двух «я» заявляет о себе, делает их противостояние особенно выразительным.
Конфликт этих начал у Пригова неразрешим, потому что каждая из двух ипостасей героя претендует на монопольное владение истиной.
В результате их диалог, точнее, их поочерёдное звучание, не рождает
созвучия — чего-то хотя бы отдалённо похожего на единство. А рождает гротеск — как в стихотворении «Долина Дагестана», где предметом дележа для двух поэтов оказывается… труп:                                                                        
В полдневный зной в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я
Я! Я лежал — Пригов Дмитрий Александрович!
Кровавая еттттт дымилась рана.
По капле кровь сочилась — не его! Не его! — моя!
И снилась всем, а если не снилась — то приснится                                

Долина Дагестана
Знакомый труп лежит в долине той                                                                       

Мой труп. А может его. Наш труп![7]                                                                                                          
Здесь Пригов демонстрирует и творческое бессилие своего персонажа (тот ворует тексты у классиков: оспаривает их авторство), и причину этой немощи — внутренний раздрай. Одна «половина души» героя пытается присвоить «труп» из лермонтовских стихов, другая пробует примирить конфликтующие стороны. Формулой компромисса оказывается «наш труп», что является абсурдом в квадрате — приравниванием живого к мёртвому («мой труп») и двух к одному («наш труп»).
В раннем творчестве Пригова тема разорванного сознания обыгрывалась постоянно, и в его герое читатели привыкли видеть «рупор советского» — гротесковое отражение шизофреничности советского идеологического мышления. В приговской интерпретации главным свойством советской культуры становилась её неспособность строить отношения с «другим» — «другим» вне себя и внутри себя.
Однако звание пародиста, «пересмешника советского идеологического дискурса», Пригов всегда категорически отвергал. Видимо, потому, что у пародии маленький «радиус действия» — в зону её «обстрела» не попадает прежде всего сам пародист. Ведь пародия «высокомерна»: она предполагает оценку некоторого явления с привилегированной точки зрения — внешней по отношению к тому, что оценивается.
Между тем, автор, Дмитрий Пригов, не собирался выводить себя (да и кого бы то ни было) из зоны критики: он называл героя своим именем и тем самым подчеркивал, что признаёт его «разорванное» мышление своим.
Но положение читателя было другим. Для него текст — объект восприятия, и всё, что в этом тексте присутствует, объектно-отстраненно, локализовано, завершено, то есть надёжно заключено в прочные художественные рамки, в то время как сам реципиент — принадлежит миру изменяющемуся, действительности незавершённой. Это мешало читателю принимать сказанное в тексте на свой счёт. Уничтожению этой дистанции Дмитрий Пригов отдал много сил. Можно рассматривать всё его зрелое творчество как череду попыток отнять у читателя преимущество в ненаходимости, поймать и заключить его внутрь текста, лишить его «алиби в художественном бытии».
Как это делалось?
Во-первых, путём стирания границ между текстом и реальностью. Чаще всего Пригов добивался этого, «оперсонаживая» самого себя — играя во внетекстовом пространстве ту же роль, что и его персонаж в тексте. Поэт охотно появлялся на публике и давал интервью на серьёзные темы. Но всегда ошеломлял: разрушал привычные ожидания аудитории. В России 80-х от писателя ждали если не «пасторского», то «учительского» поведения — готовности просвещать. И уж, конечно, полной вменяемости. В публичном поведении Пригова ничего похожего не было: он то демонстрировал эмоциональную взвинченность, похожую на экзальтированность его героя (такую пугающую, что в 1986 году его поместили в психбольницу) — то, подобно своему Дмитрию Александровичу, поражал поклонников мегапроектами: «Я… хотел написать 20 тысяч стихов к 2000 году. Потом понял, что сходство цифр здесь достаточно внешнее. И решил написать двадцать четыре тысячи. Эта идея гораздо красивее: по стихотворению на каждый месяц двух предшествующих тысячелетий и по стихотворению на каждый день моей жизни. Но поскольку «встречный» план был принят довольно поздно, пришлось повысить дневную норму. Для меня стихотворение — то же самое, как каждая тонна угля есть малый вклад в валовое производство при плановой экономике"[8].
В подобных случаях аудитория ждала автора, а встречалась с персонажем. Было очевидно, что к лицу Пригова-человека «приросла маска» его героя — передовика-производственника из писательского «цеха». Таким образом, текст вторгался в жизнь.
Существовал и другой способ уничтожения взаимной изоляции жизни и текста, противоположный — при котором текст охватывает жизнь, «оцепляет» её со всех сторон. Реципиент мог не узнавать себя в «хомо советикусе», но вряд ли он стал бы отрицать свою связь с русской культурой. У Пригова предметом изображения со временем становилась именно она. Советские идеологические клише и приметы коммунального быта из текстов исчезали, на их месте появлялись маркеры «русского», и прежде всего — высоко ценимого русского: имена писателей-классиков, прославленных мыслителей и исторических деятелей.
В результате раздвигаются исторические рамки, и приговский персонаж свободно озирает и далёкое прошлое, и сегодняшнее существование своей страны. Это придаёт герою новый вес. Он больше не чувствует себя приниженным, зависимым от догмы и доксы. Его переполняет уже не энтузиазм служения, а напротив — гордость великоросса, позволяющая встать вровень с титанами любого масштаба. Но мы тут же получаем возможность убедиться, что подобные — и, как кажется, радикальные — перемены никак не повлияли на структуру его мышления. Горизонт сознания героя охватывает всё большее пространство и время, но это всё тот же горизонт.
ИЗ ПЕРЕПИСКИ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ
Ув. Александр Сергеевич!
Большое спасибо за сердечные слова в адрес моей последней работы. Со своей стороны желаю Вам крепкого здоровья, творческих успехов и счастья в личной жизни.
(Д. Пригов)
Ув. Михаил Юрьевич!
Несмотря на Ваши настойчивые просьбы, встретиться с Вами не могу. Позвоните мне на следующей неделе. Со своей стороны желаю Вам крепкого здоровья, творческих успехов и счастья в личной жизни
(Д. Пригов)
Дорогой товарищ Сталин!
Спасибо за наше счастливое детство! Со своей стороны желаю Вам крепкого здоровья, творческих успехов и счастья в личной жизни
(Д. Пригов)
Ув. Лев Николаевич!
Вы, конечно, преувеличиваете, называя меня Шекспиром современности. Со своей стороны желаю Вам крепкого здоровья, творческих успехов и счастья в личной жизни
(Д. Пригов) и т.д.[9]

Формально переписка с великими — это попытка установить связь, объединить себя с ними и их с собой — таков разумный план. На деле же возомнивший герой создаёт очередную иерархию, разделяет и ранжирует своих кумиров.
Заметно и то, как выросли его амбиции, и то, как «хорошо сохранился» он сам. Он по-прежнему подобострастен с теми, кого считает особенно большими начальниками. Но теперь «советское», похоже, сосредоточено только на одном из полюсов бинарной структуры, и оппонирует ему «рыночное» — готовность освоить максимальное культурное пространство, навязав ему себя, свои услуги. При этом каждое из двух «я» приговского персонажа заявляет о себе всё громче. Самовлюблённость становится пугающе аффектированной, а рассудочность — всё более технологичной: она организует высказывания в серии, циклы, придаёт активности Дмитрия Александровича Пригова фантастический размах, размыкает ее в бесконечность.
Как видим, на смену образу непродуктивной активности приходит образ всё более активной непродуктивности. Это не одно и то же: неумелость наивного стихоплёта могла казаться исправимой, теперь она приобретает характер стихийного бедствия.
Фактически, начиная с 80-х, Пригов включается в давнюю дискуссию о бинарности русской культуры — специфике её устройства, отмеченной ещё Н. Бердяевым.
Как объясняли позже Б. Успенский и Ю. Лотман[10], бинарное мышление — по принципу «или» — «или». Оно очень характерно для русской культуры любой эпохи, начиная со Средневековья, для которого бытие делится на мир греха и мир святости, и промежуточных инстанций нет. Отсюда обязательное для правоверных предсмертное извлечение себя из мира — предсмертный постриг. Середина, то есть ни то ни сё, ни горячее и ни холодное — греховный пласт бытия, большее зло, чем само зло.
Это убеждение с новой остротой было выражено в творчестве Лермонтова, Гоголя, Достоевского — у них полюса, противоположности организовывали весь мир. Сюжет произведения развивался либо как борьба между Добром и Злом в их крайнем выражении, либо более сложно — как путь к Добру через крайнюю степень Зла. Именно поэтому у Гоголя есть замысел возрождения Плюшкина и Чичикова, но Манилову и Ноздрёву в возрождении отказано — они заурядны, «срединны».
Позиция Пригова оригинальна тем, что он видит в этой бинарности не свидетельство избранности, а источник всех бед русской культуры, не знак её бескомпромиссности и требовательности, а причину катастрофы.
Любой приговский текст обнаруживает какое-то из её проявлений.
Дихотомичность мышления — причина русской заносчивости: не видя
целого, обладая лишь частичной правотой, русский человек готов считать себя обладателем высшей истины только потому, что всё остальное выпадает из зоны его видения.
Но отсюда же и страшная уязвимость русского человека, комплекс вины и жертвы: в любой момент он занимает некую крайнюю позицию и в глубине души догадывается, что его правда неполна, она может быть оспорена и со стороны разума — как непродуманная, и со стороны чувств — как неискренняя.
Одно из поздних эссе Пригова, «Сам знаю», позволяет убедиться, что в глазах автора это черта отнюдь не врождённая: она формируется культурой — русской или ей родственной.
«Недавно случился у меня серьезный разговор с моим малолетним внуком. Ну, совсем малолетним. Нахмурившись и сурово сдвинув брови, он заявил:
— Не трогай меня.
— Почему же это?
— Меня Бог сделал.
— И меня тоже сделал Бог, — предпринял я слабую попытку сопротивления, не понимая, куда клонится разговор.
— Он тебя не так сделал.
— Как это не так?
— Сам знаешь.
Я замер. Господи! Как же нелицеприятен этот мир! Как суров, неоспариваем и неумолим! И справедлив, конечно! Справедлив. На этот раз, явив себя устами младенца. Действительно, всяк сам знает, как он тотально неправ.
Совсем недавно один из молодых спокойных людей, приверженец некоего радикального движения, тоже отметил, что я сделан не так, как надо бы. И я, справедливо утверждал он, знаю это сам и давно. И я, естественно, действительно знал это и давно. Еще со времен моих посещений КГБ, где на вопрос, в чем же заключается моя антисоветская деятельность, утомленно улыбаясь, отвечали: «Ну, Дмитрий Александрович, Вы сами все отлично понимаете»…
Хорошо, когда объясняют вот так доходчиво, кратко и сразу. Иначе это занимает значительное время, а результат тот же самый».
И Пригов рассказывает, со слов Резо Габриадзе, как тот однажды гостил в доме богатого хлебосольного немца. «Ранненьким утром Резо, не выспавшийся, с тяжелой головой от вчерашнего приятия разнообразных напитков, спускается с верхнего этажа в нижнюю гостиную. И что же он видит? Хозяин выбритый, вымытый, одетый во что-то невообразимо чистое и благоухающее, стоит перед пюпитром и самозабвенно играет на скрипочке нечто высоко классическое.
И овладела нашим Резо неправедная зависть. Вот ведь, с детства он мечтал научиться играть на каком-нибудь инструменте, жить в большом и тихом доме, и вообще… На дальнейшем пути, сидя обок с удачливым хозяином, Резо все мучился, как бы его уесть. И вот он начинает издалека:
— А Вы знаете, что армяне считают Баха армянином? — Никакой реакции. — Понимаете, они говорят, что Бах не немец, а армянин? — Опять молчание. — Нет, Вы, наверное, не понимаете, — уже заводится и даже повышает голос благодушный, в общем-то, грузинский классик. -
Армяне утверждают, что Бах вовсе не немец, а чистый армянин! — и выжидающе смотрит на немца.
— Это их проблемы, — невозмутимо отвечает тот.
Вот так. То же самое «Сам знаешь!», но только в более длительном драматургическом оформлении"[11].

Привычка принимать часть за целое заставляет человека русской (или похожей на неё) культуры видеть в одном факте или суждении манифестацию конечной истины. Покушение на авторитет немецкого гения для него — вызов всей нации. Для человека другой (в данном случае немецкой) культуры ничьё отдельное мнение не совпадает с истиной, не заслоняет картины в целом — картины мира, в которой сосуществуют самые разные точки зрения и ни одна не является привилегированной.

Похоже, Пригов стремился к универсализации найденного противоречия, и иногда полюса бинарной структуры становятся у него уже не гранями личности, а бытийными абсолютами. Например, пьеса «Место Бога"[12] — об искушении Праведника нечистой силой, Чёртом. Драматургическая форма позволяет персонифицировать каждую из двух сил, прежде боровшихся в душе одного героя. Праведник не наделён индивидуальными чертами — это чистое и беспримесное воплощение веры (то есть эмоционального начала — любви к Богу). Чёрт, чтобы отвратить его от Бога, применяет сложную казуистику — говорит на языке разума. Праведник одинок
— Чёрт называет себя именем Легион, и действительно, на его стороне многие: он находит поддержку сидящей в зале публики, а если теряется, ему на помощь приходит сам Сатана У Чёрта есть Сатана — у Праведника только вера в Бога, самого Бога в пьесе нет. Более того: слово — главное оружие Бога — используется против Божьего слуги. Д. Пригов даёт возможность убедиться в «беспринципности дискурса». Сатана пользуется гуманистической аргументацией — взывает к чувству сострадания: «Одумайся, Отшельник! Не губи своей души. Не отравляй ядом равнодушия подрастающее поколение! Не совращай малых сих!"[13]. Показательно, что перед нами «русский чёрт» — он цитирует отечественных классиков. Например: «Знаешь, мне иногда кажется, что красота когда-нибудь спасет мир. Да не мне одному это кажется. У нас многим так кажется"[14].
Почти вся пьеса — это непрерывный монолог посланцев ада, и перевес на их стороне, пока Чёрт случайно не проговаривается, что допущен в мир ненадолго — вообще-то это «место Бога». С криком «Это место Бога!» Праведник оттесняет врага, заставляет его окончательно ретироваться. Поединок выигрывает Праведник, то есть вера в Бога, но не Бог. Слова «это место Бога» свидетельствуют не о его существовании/присутствии, а лишь о том, что мир в нём нуждается: «место Бога», скорее, означает «место для Бога», «место, где должен быть Бог».

Это итоговая фраза, финальный аккорд, вывод, к которому ведут все смысловые линии. И если Бог манифестирует единство бытия, то эта пьеса о том, насколько такое единство необходимо миру, ведь даже не доказанное, только чаемое — оно уже сокрушительно для сил зла. Речь, конечно, не о согласии между Богом и Сатаной, а о том, что их вечное противостояние может быть продуктивно, только если спор ведётся на одном языке, а противники находятся в одной плоскости бытия.
Очевидно, важнейшую заслугу Пригова стоит видеть в том, что он преодолел локальность мышления современников и выявил некие константные для русской культуры (и роковые для неё) особенности мышления и поведения — те, что мало зависят от социальных перемен и передаются по наследству от эпохи к эпохе. Главная из них — доходящая до градуса шизофрении поляризованность сознания, которая сохраняется и будет сохраняться, пока остаётся предметом национальной гордости.


[1] 1 Витте Г. «Чего бы я с чем сравнил…» // Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов. М.: НЛО, 2010. С. 106.

[2] 2 Добренко Е. Был и остаётся // Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов С. 10.

[3] 3 Витте Г. Указ. соч. С. 115.

[4] Эпштейн М. Лирика сорванного сознания: народное любомудрие у Д. А. Пригова // Неканонический классик… С. 260.

[5] Пригов Д. А. Написанное с 1975 по 1989. М.: Новое литературное обозрение, 1997. С. 163.

[6] Там же С 203.

[7] Цит. по: Кукулин И. Явление русского модерна современному литератору: четыре романа Д. А. Пригова // Неканонический классик… С. 576.

[8] Пригов Д. А. Судьба поместила меня в удачное время…» // Интервью «Московскому комсомольцу». 8 октября 1995. С. 3.

[9] Пригов Д. А. Из переписки русских писателей // Новое литературное обозрение, 1993−1994. ц 6. С. 84−86.

[10] См., напр.: Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры (до конца ХУШ века) // Избранные труды. Т. 1 / Б. А. Успенский. М.: Гнозис, 1994. С. 117−152.

[11] Пригов Д. А. Сам знаю. [эл. ресурс]. URL: http: //www. liternet/=/Sid/ conversations/sid_soob2004−01_prigov. html (дата обращения: 01. 10. 2008).

[12] Пригов Д. А. Место Бога. Пьеса // Ковчег. 1979. ц 4. С. 46−55.

[13] Там же. С. 48.

[14] 14 Там же С. 49.

[15] См., напр.: Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры (до конца ХУШ века) // Избранные труды. Т. 1 / Б. А. Успенский. М.: Гнозис, 1994. С. 117−152.

[16] Пригов Д. А. Сам знаю. [эл. ресурс]. URL: http: //www. liternet/=/Sid/ conversations/sid_soob2004−01_prigov. html (дата обращения: 01. 10. 2008).